Предупреждение Эмблера - Страница 127


К оглавлению

127

Иногда Эмблер неясно отмечал великолепную, ослепительную красоту природы: уходящие в небо сосны, превращенные зимой в заснеженные башенки Нойшванштайна; горные пики на горизонте, казавшиеся парусами далеких кораблей; придорожные речушки, питающиеся стекающими с гор ручейками. Но все это оставалось на периферии сознания, сконцентрированного на главном — скорости. Эмблер решил, что в запасе у него два часа, после которых от фургона придется отказаться, и что за это время ему нужно покрыть как можно большее расстояние. Там, в конце пути, его ждала опасность — опасность, от встречи с которой нельзя было уклониться и которую нужно было отвратить. И там же его ждала Лорел.

Лорел. Он знал, что она уже там. При мысли о ней сердце отзывалось сладкой болью. Господи, как же он любил ее, свою Ариадну. Она не только спасла ему жизнь — она спасла его душу. Пейзаж мог быть сколь угодно прекрасен — сейчас ему было противно все, что отделяло его от Лорел.

Эмблер посмотрел на часы, как делал каждые несколько минут после пересечения границы. Время истекало. Еще один крутой подъем, еще один крутой спуск. Снова и снова он вжимал в пол педаль газа, отпуская ее только при крайней необходимости. Совсем близко и еще так далеко. Сколько преград позади и сколько еще впереди.

Глава 31

Давос

На земле не так уж много мест, значение которых в массовом сознании настолько превосходит их физические размеры. Давос — крохотный городок с населением чуть больше двенадцати тысяч человек и практически одной-единственной улицей. Громадные заснеженные ели обступают его, точно часовые. Географам Давос известен как самый высокогорный курорт в Европе, но причина славы местечка в другом. Ежегодно оно на несколько дней становится центром экономической и политической жизни. Название городка ассоциируется с регулярно проводимым в нем Всемирным экономическим форумом — глобальная элита собирается здесь в конце января, чтобы ярче блистать на унылом фоне сезонного затишья. Хотя форум и посвящен вопросам свободного передвижения капитала, рабочей силы и идей, со стороны он напоминает тщательно охраняемую крепость. Сотни швейцарских полицейских составляют несколько кордонов безопасности вокруг Конгресс-Центра, где проводятся конференции и устраиваются дискуссии; десятки временных ограждений блокируют пункты неформального проникновения.

Оставив фургон на парковочной стоянке за старой неприметной церквушкой с колоколенкой, похожей на остроконечный колпак ведьмы, Эмблер прошел по узкой Регинавег к главной улочке городка, Променаду. Тротуары здесь регулярно очищались от снега, что стоило немалых усилий — даже если снег не падал с неба, его приносил ветер с ближайших склонов. Променад представляет собой что-то вроде пассажа с магазинчиками, отелями и ресторанами. В витринах первых, впрочем, трудно обнаружить что-то необычное и оригинальное — здесь представлены только всемирно известные брэнды — «Бали», «Шопар», «Родекс», «Пол и Шарк», «Прада». За магазинчиком, торгующим бельем, высилось современное здание с тремя развевающимися флагами. На первый взгляд консульство, на самом же деле филиал «Ю-Би-Эс» с флагами Швейцарской конфедерации, кантона и компании. В том, чьим в действительности интересам служит банк, у Эмблера сомнений не было. Пожалуй, только отели — «Пост-отель» с символическим рогом над огромными буквами и «Морозани-Швайцерхоф» с традиционными зеленым и черным горными сапогами над входом — выражали исключительно местный колорит.

Казалось бы, глухой уголок, и тем не менее мировая элита собралась здесь, о чем можно было судить хотя бы по проносящимся на огромной скорости автомобилям с шипованными шинами и включенными на дальний свет фарами. За несколько минут Эмблер успел увидеть темно-синюю «Хонду», серебристый «Мерседес», грузный внедорожник «Опал», фордовский мини-вэн. Если бы не они, теснящиеся друг к дружке витрины можно было бы принять за голливудские декорации, съемочную площадку, воспроизводящую какой-нибудь Додж-Сити — взгляд здесь постоянно натыкался то на видимые едва ли не из любой точки величественные горные склоны, то на как будто низвергающийся с невидимых вершин поток обледенелых, заснеженных деревьев. На фоне здешнего рельефа — мрачноватых, скрывающихся за дымкой облаков хребтов, неровных, острых пиков, бездонных расщелин — все остальное казалось мелким, искусственным, ненатуральным. Самым старым из попавшихся на глаза Эмблеру зданий оказалось не претендующее на звание самого элегантного кирпичное строение с надписью Kantonspolizei. Но и его обитатели были здесь только гостями — ни недвижные скалы, ни человеческие души регламентациям и установлениям неподвластны.

А что же его собственная душа? Усталый, обессиленный, раздавленный не поддающейся анализу информацией, Эмблер ощущал свою беспомощность, незначительность и ненужность. Человек, которого не было. Негромкие язвительные голоса звучали в его ушах, подбрасывая вопросы, на которые не было ответа. Здесь, едва ли не у вершины горы, подъем на которую отнял столько сил, он снова чувствовал себя щепкой на гребнях волн.

Даже земля уже не казалась достаточно стабильной опорой, она качалась и уходила из-под ног. Что же такое происходит? Наверно, гипоксия, горная болезнь, вызванная кислородным голоданием; у людей, не успевших акклиматизироваться, резко понижается содержание кислорода в крови, следствием чего становится гипотаксия, или спутанность сознания. Эмблер сделал несколько глубоких вдохов и огляделся по сторонам, стараясь сориентироваться в новой обстановке, но горы вдруг поднялись, сжались, надвинулись, окружили плотной стеной, и он как будто вновь оказался в замкнутом, тесном пространстве палаты. Волна клаустрофобии захлестнула его, в ушах зазвучали сухие и страшные термины приговора: диссоциативное расстройство личности, фрагментация сознания, паранойя, ареактивная эгодистония. Безумие. Но не его — их безумие. Он понимал, что может победить болезнь, что уже победил ее — хотя бы для того, чтобы обрести самого себя и докопаться до правды. Той правды, которая привела его сюда.

127